КОМУ МОЛЯТСЯ В ПРАВОСЛАВНЫХ ХРАМАХ

Этот форум посвящён диалогу родноверов с представителями других религий. Если у Вас есть к нам претензии или вопросы, то здесь на них можно получить ответ.

КОМУ МОЛЯТСЯ В ПРАВОСЛАВНЫХ ХРАМАХ

Сообщение Влад » 05 авг 2015, 23:14

ЦЕРКОВНОЕ БОГОСЛУЖЕНИЕ
Глянем на русское христианство. Из чего состоит ежедневное богослужение? Какой удельный вес ветхого завета, то есть чистого иудаизма? Каков вес новозаветных текстов, то есть того же самого иудаизма, причёсанного под нееврейские головы? Что вообще русского в церковных богослужениях? Давайте разбираться.

Ежедневное богослужение в русской православной церкви состоит из следующих частей: полуношница, утреня, чтение часов, литургия (обедня), вечерня и повечерие. Совершаются также мелкие службы-требы: крестины, молебны, венчания, панихиды, отпевания покойников и др. Остановимся на этом богослужении подробно:

1. ПОЛУНОШНИЦА. Начинается обычно для всех служб: молитва к Св. Духу («Царю небесный…»), Трисвятое, молитва к Св. Троице и евангельская молитва «Отче наш…» После такого краткого начала читается ветхозаветный Псалтырь: псалмы Давида № 50 («Облагодетельствуй по благоволению твоему Сион; воздвигни стены Иерусалима… тогда возложат на алтарь твой тельцов» – так кончается этот псалом) и № 118, затем символ веры, повторение «начала», тропари в честь праздника или святого и несколько молитв; затем чтение псалмов № 120 («Не дремлет и не спит хранящий Израиля») и № 133 («Благословит тебя Господь (т.е. Яхве в тексте оригинала на иврите) с Сиона»). Далее – повторение «начала», тропаря праздника или святого, молитва и, наконец, небольшая заключительная часть, называемая «отпуст».

Итак, обычная полуношница состоит на 70% из чистых ветхозаветных, т.е. чисто иудейских, текстов и на 30% – из причудливой компиляции ветхо- и новозаветных текстов.
А в субботние и воскресные дни усиливается главным образом за счет введения дополнительных псалмов Давидовых.

2. УТРЕНЯ. «Начало» – обычное, псалмы № 19 («Да защитит тебя имя Бога Иаковлева; да пошлёт тебе помощь из Святилища и с Сиона да подкрепит тебя») и № 20, повторение «начала», тропари в честь Креста и Богородицы, затем псалмы №№ 3, 37, 62, 87, 102, 142 (так называемое шестипсаломие), ектения и пять стишков – по шесть-восемь слов каждый – в честь израильского бога на тексты из Ветхого Завета; последний стишок подчеркивает мысль о том, что этот бог положил во главу здания камень (т.е. «народ израилев») и каждый должен споткнуться об него и признать его за краеугольный камень в мировом здании. В этом месте утрени за семь дней недели прочитывается три четверти всего Псалтыря, а остальная часть дочитывается в те же дни на вечерне. Иными словами, еженедельно «православный» христианин имеет возможность прослушать все 150 псалмов Давидовых! Затем следуют два тропаря, псалом № 50 и далее – канон – миниатюрная служба в службе, посвящённая конкретному (по расписанию на год) празднику или святому. В иной день может читаться до четырех канонов. Канон состоит из 9 песен – по 10-15 слов каждая, сопровождаемых несколькими тропарями (до четырех).

Рассмотрим их содержание.

Первая песнь, всегда посвящена победному исшествию евреев из Египта. Израильтяне и сопричисляющие себя к ним молящиеся «православные» ежедневно ликуют и радуются поголовной гибели египетских первенцев у людей и скота, гибели египетского войска вместе с фараоном в пучине Красного моря, восславляя за эти злодеяния израильского бога, который для христиан – бог всемирный: «Яко по суху путешествовал Израиль… фараона видя потопляема!»

Вторая песнь, певаемая только в великий пост, высказывает хвалебные мысли о Моисеевом законе, о Второзаконии.

Третья песнь рассказывает нам о так называемом еврейском чуде: способности евреек рожать детей (будущих великих евреев) без участия мужчин. В частности воспевается некая Анна, мать пророка Самуила, одна из первых родившая великого еврея без участия мужчины.

В четвертой песне прославляются проречения еврейского пророка Аввакума.

В пятой – проречения еврейского пророка Исайя.

В шестой – молящиеся русские «православные» призывают спасти их, как некогда израильский бог спас некого еврея Иону из чрева кита.

В седьмой песне прославляются три еврейских отрока, которых некогда в Вавилоне бросили в огненную печь, но тот же израильский бог спас их от неминуемой смерти, ниспослав с неба росу, мгновенно угасившую огонь.

В восьмой песне прославляется «Бог израилев, … сотворивший небо и землю».

Перед девятой песней идут стихи от Евангелия от Луки с хвалой израильскому богу за то, что тот, наконец, «воспринял Израиль», проявил к нему милость в согласии с обетом Аврааму и потомству его: еврейка Мария, наконец, забеременела на предмет рождения так ожидаемого всем еврейским народом Мессии.

После канона опять идут напевы псалмов № 148 и № 149, несколько тропарей (стихир) в честь праздника или святого, затем великословие – 175 слов компиляции ветхо- и новозаветных текстов, ещё тропарь, две ектений и отпуст.

Подсчет показывает, что 69% утрени заняты чисто ветхозаветными текстами, остальные компиляцией ветхо- и новозаветных.

3. ЧАСЫ. После утрени читаются так называемые часы: их четыре. Согласно разъяснениям «православной» церкви на 1-м часе вспоминается суд над Христом у Пилата; на 3-м – сошествие на апостолов Святого Духа; на 6-м – страдания Христа на кресте; на 9-м – крестная смерть Христа. Однако, как ни странно, все четыре часа состоят только из ветхозаветных псалмов и крошечных тропарей в честь праздника или святого. Во времена составления псалмов Давидовых, как известно, ни Христа, ни Пилата, ни апостолов не было. И совершенно непонятно, как можно ветхозаветными текстами напоминать об Иисусе Христе, Понтии Пилате, апостолах и о других новозеветных персонажах?

Таким образом, 75% каждого часа занято чисто ветхозаветными текстами, а остальное – компиляции.

4. ЛИТУРГИЯ или ОБЕДНЯ. Основная служба дня начинается с ектении, затем следуют псалмы №№ 102 и 145, затем компиляция из 35 слов, новозаветный «Блаженны нищие духом…», тропари, прокимны на каждый день, затем Апостол, т.е. отрывок из новозаветных деяний Апостолов и отрывок из Евангелия; здесь же начинается поминовение здравствующих и усопших, выход служителей из алтаря на амвон с дарами, призвание Святого Духа для превращения предложенных даров (хлеба и вина) в тело и кровь Христовы – упрощенная процедура иудейского кровавого человеческого жертвоприношения на так называемом медном море в Иерусалимском храме, и отпуст.

Даже без учета молитвы и псалмов на проскомидии (тайной службе в алтаре непосредственно перед литургией), а также без учета внутренних ветхозаветных молитв священника во время литургии и на этой службе 35% занято ветхозаветными текстами, а остальное – компиляция из Ветхого и Нового Заветов.

5. ВЕЧЕРНЯ. Начинается псалмом № 103, затем следует ектения, после чего дочитывается дневная норма псалмов, начатая на утрени. Затем псалмы, постоянные на вечерне: №№ 140, 141, 129. В перерывах поются тропари. По окончании тропарей следуют прокимны (стишки по 5-10 слов) из ветхозаветных текстов и паримии – отрывки Ветхого Завета, в основном, Пятикнижия, пророков израильских и книг Царств. Потом опять тропари, евангельская молитва Симеона-богоприимца «Ныне отпущаеши…», заканчивающаяся славословием в адрес иудеев: «…и славу людей твоих, Израили». Эта молитва поётся «великим гласом», т.е. громко, на высоких нотах, чтобы и в Палестине было слышно, как русские славят людей израилевых.

Затем опять тропарь в согласии с календарем «православным» и отпуст. Подсчет показывает, что 75% вечерни занято ветхозаветными текстами, а остальное – компиляциями из обоих Заветов.

6. ПОВЕЧЕРИЕ. Начинается псалмами №№ 4, 6, 12, 24, 30, 90. Затем хор поёт «Яко с нами Бог…» – ветхозаветные стихи, оканчивающиеся: «С нами бог, разумейте языцы и покоряйтеся…» Затем тропарь, символ веры, «Отче наш…» и молитва. Далее псалмы №№ 50, 101 и опять молитва, сочинённая иудейским царем Манассией: «Господю (Яхве) вседержателю, боже отец наших, Авраамов и Исааков и Иакова и семени их праведного… » Праведные, оказывается, только Авраам, Исаак и Иаков и семя их. После – «Отче наш…», тропарь, небольшая молитва, опять псалмы №№ 69, 142, славословие в честь израильского бога, опять молитва и отпуст.

Итого – 70% повечерия занято ветхозаветными текстами, а остальное – компилятивными.

Все рассмотренные выше службы РПЦ – это службы состоящие как бы из двух частей: 1) статической, неизменяемой… 2) переменной, меняющейся каждый день в зависимости от церковного календаря, т.е. посвящаемой конкретному празднику или памяти святого, приходящимся на данный день. Статическая часть, как мы видели, лишь до 15% составляется из новозаветных, т.е. непосредственно христианских текстов, остальные 85% – тексты чисто иудейские – те же, что читаются и в синагогах.
Следовательно… обычная ежедневная служба на 85% синагогальная!
Последний раз редактировалось Влад 26 фев 2016, 19:07, всего редактировалось 3 раз(а).
Влад
 
Сообщения: 340
Зарегистрирован: 16 июн 2015, 19:48

Re: КОМУ МОЛЯТСЯ В ПРАВОСЛАВНЫХ ХРАМАХ

Сообщение Влад » 05 авг 2015, 23:19

Пятнадцать господских и богородничных праздников занимают в году 136 дней (37% года) и все эти дни в русских православных церквях звучат имена и термины иудейские.
В году 52 воскресных дня, а это значит, что каждое воскресенье на устах попов звучит Авраам, Израиль и так далее. Остальные дни недели тоже не просто так существуют.

В понедельник прославляются ангелы иудейские во главе с еврейскими архангелами: Михаилом, Гавриилом, Рафаилом, Ураилом, Селафаилом, Иегудиилом, Варахиилом, и Иеремиилом.
Во вторник - еврейский аскет Иоанн Креститель.
В среду - предание на смерть Христа (а это опять еврейские пророки, иудейские соплеменники Иисуса Христа и так далее).
В четверг - апостолы Иисуса Христа (их 82 человека, и все иудеи).
В пятницу - крёстная смерть Христа (те же иудейские персонажи).
В субботу - богородица (те же лица).

92 дня из 365 церковь отмечает память евреев, большая часть которых не имеет вообще никакого отношения к христианству, а уж к русскому христианству и тем более. Сюда относятся: еврейские патриархи от Адама до Ноя, от Ноя до Иисуса Навина, Давида и Соломона, все пророки иудейские, все цари иудейские и израильские, родственники Иисуса Христа по матери, современники Иисуса Христа. Например, Иосиф Обручник, 12 апостолов и ещё 70 учеников Христа, младенцы, избитые их же еврейским царем Иродом, мученики за веру Христову с явно иудейским происхождением и повадками. Сюда же относятся праздники в честь зачатия без мужчины матери Иисуса Христа - Марии и Иоанна Крестителя.

Если к этим 92 дням прибавить дни памяти анонимных еврейских персонажей, - мытари с фарисеем и блудного сына, а также два особых дня, посвященных еврейскому архангелу Гаврилу и два дня - архангелу Михаилу и один день, когда поминаются все святые, а, следовательно, и еврейские, то получится 99 дней, что с учетом 80 повторных дней даёт 49% годового времени, которое посвящено чисто еврейским персонажам. Сюда не входят праздники, посвященные Иисусу Христу и богородице.

Празднование дня какого-либо русского святого начинается с вечерни, и сразу же русского прихожанина встречают паримиями, т. е. обширными чтениями из Ветхого Завета. Любой еврей из Библии, кто бы он ни был, ставится в пример Русскому святому во время службы. Подчеркивается, что вся жизнь Русского прошла, оказывается, в подражании не только Ииусу или Марии, но и какому-нибудь еврею, причём указывается, что русский не смог, тем не менее, достичь тех высот в «святости», каких достиг когда-то тот или иной еврейский «праведник».

Самое большое, что смог Русский, это приблизиться к «святости» этого еврея и то только потому, что он в жизни подражал этому еврею:
- Александр (Невский), ты – российский Иосиф,
- Серафим (Саровский), ты – Илия Славный,
- Владимир (равноапостольный), ты как Павел (Шауль),
- Сергей (Радонежский), ты как Моисей,
- Тихон (Калужский), готовься: сейчас облагодетельствуем тебя пением ветхозаветных псалмов,
- Митрофан (Воронежский), ты как Самуил,
- Василий (Рязанский), ты как Давид,
- Ольга (княжна Киевская), ты как Рахиль;
- Феврония (Муромская), ты как Реввека
- и т. д.

Общая наивысшая характеристика русского святого – «чадо Сиона». В тропарях и стихирах в честь русского святого записаны молитвы православных к этому святому помочь им, немощным, достичь «небесного Сиона» или «небесного Иерусалима» после смерти. Иногда в предчувствии этого «блаженства» – попадания в еврейский рай – даже рядовые христиане уже называют себя «чадами Сиона»!

Очень часто случаются накладки, то есть память Русских святых приходится на дни господских или богородичных праздников, которые, конечно, заслоняют Русских святых. Заслоняют их и праздники еврейских святых. И в этом случае Русскому святому остается довольствоваться, что он сподобился прославиться именно с евреями. Иной раз кажется, что заслуга Русского именно только в этом и состоит. Заслоняют Русских и другие святые (нерусские и нееврейские) – целый христианский интернационал:
- египтяне,
- греки,
- византийцы,
- кавкзцы…
и даже один японец, а также лица, национальную принадлежность которых трудно установить. Эти святые составляют значительно большую часть от их общего количества.
Из них 80% составляют святые первых веков христианства, особенно III–IV веков, т.е. тех времён, когда церковь окончательно завоевала господство над Римской империей и началась массовая канонизация во всех уголках империи.

Здесь Русские вынуждены славить не весть кого, лиц, палец о палец не ударивших на пользу России, и вообще неизвестно чем себя проявивших, кроме сокрушения хрупкого мрамора античных статуй.

Ни одна служба в РПЦ не обходится без упоминания Авраама, Иоанна, Иакова (он же – Израиль), без Моисея, Давида, Соломона без всех иудейских пророков, царей полководцев, «праведников» и мучеников… 85% – тексты чисто иудейские – те же, что читаются и в синагогах.
ОБЫЧНАЯ ЕЖЕДНЕВНАЯ СЛУЖБА НА 85% СИНАГОГАЛЬНАЯ!
Последний раз редактировалось Влад 26 фев 2016, 19:15, всего редактировалось 2 раз(а).
Влад
 
Сообщения: 340
Зарегистрирован: 16 июн 2015, 19:48

Re: КОМУ МОЛЯТСЯ В ПРАВОСЛАВНЫХ ХРАМАХ

Сообщение Влад » 07 авг 2015, 18:36

ТРЕБЫ

Помимо основного богослужения в русской православной церкви совершаются мелкие службы, так называемые требы. Это - крещения, венчания, молебны о здравии, панихиды, отпевания покойников. Как обстоят дела здесь?

Крещение.
При обряде крещения присутствует одна из молитв об "оглашенных" (запрещение бесам и Cатане), которая начинается словами: "Господь Саваоф, Бог Израилев, исцеляй всякий недуг…". В других молитвах поминаются евреи-апостолы, еврейские пророки, Ной, апостол Павел, пророк Самуил, царь Давид и, конечно же, знаменитая река Иордан. Во время великого освящения воды читаются паримии (пророчества иудейского пророка Исайи). Паримии призывают прихожан: "…придём в Сион с веселием и радостью... радуйся и веселися живущими во Сионе, яко вознёсся святой Израиль посреде его". Апостол, читаемый при этом, свидетельствует, что крещающийся "крестится в Моисея". В молитве по этому поводу прославляются Ной, Моисей (одновременно обливаются помоями египтяне и фараон), славословится Илья-пророк, "спасший Израиль от прелести Вааловой", река Иордан и Иоанн Креститель поминаются на каждой строчке.

Бракосочетание.
Бракосочетание в церкви - это ритуал, без которого церковь считает супружество "греховным сожительством" и подчёркивает, что семейное счастье зависит от воли божьей. Ну, взглянем на ритуал, который освящает "таинство" супружества (никто так и не удосужился рассказать, что здесь такого таинственного).

Он состоит из двух частей:

1. Обручение. Священник, находясь впереди бракосочетающихся, "велегласно", то есть во всеуслышание, произносит первую молитву по чину обручения; "Боже..., благославивый (когда-то) Исаака и Ревекку и их семя, благослови теперь и РАБОВ ТВОИХ (следуют имена молодых)".
Надо сказать, что молодые, стройные, красивые и здоровые русские жених и невеста сразу, помимо их воли сопоставляются с обликами евреев Исаака и Реввеки.

Вторая небольшая молитва ставит молодым другую пару - христианскую церковь и "деву" Марию.

Третья молитва опять взывает к еврейскому богу: "Боже, помогавший патриарху Аврааму, помогавший сыну его (отроку) Исааку найти верную жену Ревекку и обручивший их в конце концов, обручи теперь эту пару... Больше, как к тебе, боже, не к кому обращаться - ведь ты дал власть Иосифу в Египте, ты прославил Даниила в Вавилоне, открыл истину Фамаре, Моисея вооружил в Красном море, ты евреев укреплял всегда". И действительно, к кому же нам ещё обращаться? Священник одевает обручальные кольца на пальцы молодых.

2. Венчание. Эта часть обряда начинается стихами (естественно же, из текста ветхого завета), последние два из которых гласят: "Благословит вас господь от Сиона и увидите прекрасный Иерусалим во все дни жизни вашей". "И увидите сынов от сынов израилевых: да будет мир Израилю". В ектинии, следующей за этим, одно из прошений призывает новый брак быть таким, каким когда-то был брак в еврейской (евангельской) семье в Кане Галилейской.

Затем опять велегласно произносится молитва: "Боже, когда-то Авраама благославливый и разверзый ложесна Саррины и тем самым сотворивший отца всех народов (ни больше, ни меньше!) - Исаака, а затем даровавший Исаака Ревекке и та по твоему благословению родила славных сынов еврейских, в том числе Иакова (будущего Израиля), затем сочетавший Иакова с Рахилью, которая (вместе с другими, женами Иакова) произвела 12 сыновей, славных основателей 12 колен израилевых, затем сопрягший Иосифа, (сына Иакова) с Асенефой и пославший им славных детей Ефрема и Манасию, затем благословивший Захарию и Елизавету и давший им сына Иоанна (Крестителя) наконец, великий боже, из корня Иессей по плоти родивший Приснодеву, и уже из неё даровавший миру Иисуса, а тот, в свою очередь, показал в Кане Галилейской всем народам какими должны быть бракосочетания..., благослови теперь и этих РАБОВ, стоящих теперь в церкви".

Тут же читается следующая молитва и опять на головы русских выплёскивается очередная порция еврейских радостей: "Благослови, боже, молодых сих, как когда-то благословил Авраама и Сарру, Исаака и Ревекку, Иакова и его 12 сыновей, Иосифа и Асенефу, Моисея и Сапфору, Иоакима и Анну (родителей девы Марии), Захария и Елизавету... Сохрани их, как когда-то сохранил Ноя в ковчеге. Иону в утробе кита, трёх еврейских отроков в печи вавилонской... Помяни их, как некогда помянул Еноха, Сима, Илию и всех прочих выдающихся евреев...".

Затем читается отрывок из послания апостола Павла к Ефесеям и место из евангелия от Иоанна, из которого становится ясно, что вся нравоучительность брака в Кане Галилейской состоит лишь в том, что когда на свадьбе вдруг не хватило вина, то попросили присутствовавшего Иисуса достать спиртного, и тот превратил воду в вино, положив тем начало своим странным чудесам. Вот что такое "святая" Кана Галилейская.

Далее наступает торжественный момент: Священник обводит молодых с венцами на головах вокруг аналоя, с лежащим на нем крестом и евангелием. Раздаётся торжественное пение: "Исайя ликуй, дева имела во чреве и родила Эммануила...".

Далее священник снимает венцы с голов молодых по очереди, приговаривая - жениху: "Возвеличься, жених, как Авраам, благословись, как Исаак, умножись, как Иаков...", а невесте: "И ты, невеста, возвеличься, как Сарра, возвеселись, как Ревекка, умножься, как Рахиль...". В заключение священник ещё два раза упоминает о браке в Кане Галилейской и обряд венчания закончен.

При венчании "второбрачных", то есть венчающихся во второй раз к упомянутым выше иудеям добавляется библейская Раав, анонимный мытарь, апостол Павел.
Последний раз редактировалось Влад 26 фев 2016, 19:20, всего редактировалось 2 раз(а).
Влад
 
Сообщения: 340
Зарегистрирован: 16 июн 2015, 19:48

Re: КОМУ МОЛЯТСЯ В ПРАВОСЛАВНЫХ ХРАМАХ

Сообщение Ариохристианинн » 09 авг 2015, 03:21




Богословие иконы Православной Церкви

IX.
СМЫСЛ И СОДЕРЖАНИЕ ИКОНЫ


Смысл и содержание иконы выявлены в учении, которое Церковь формулировала в ответ на иконоборчество.

Догматическое обоснование иконопочитания и смысл иконы наиболее полно раскрываются в богослужении двух праздников: Нерукотворного Спаса (службы которого мы уже отчасти касались) и Торжества Православия, праздника победы иконы и окончательного торжества догмата Боговоплощения.

За основу нашего разбора мы возьмем кондак Торжества Православия, своего рода словесную икону праздника. Необычайный по глубине и богатству содержания, он выражает все учение Церкви об образе. Точное время появления этого кондака неизвестно. Предполагается, что он появился не позже X века, но, возможно, что он современен канону праздника. В таком случае он восходит к IX веку, то есть к самому времени Торжества Православия, потому что канон праздника был написан св. Феофаном Начертанным, исповедником Православия второго периода иконоборчества. Святой Феофан был впоследствии митрополитом Никейским и умер в 847 г. Таким образом, канон Торжества Православия написан человеком, лично участвовавшим в борьбе за икону. Он представляет собою плод живого опыта конкретного познания Божественного Откровения, защищавшегося ценой крови. В крайне сжатой и точной форме, всего в трех фразах, по поводу торжества иконопочитания, он выражает все домостроительство нашего спасения, а через него и учение об образе и его содержании:

Неописанное Слово Отчее изъ Тебе, Богородице, описася воплощаемь,
и оскверншiися образъ в древнее вообразивъ,
божественною добротою смеси.
но исповедающе спасенiе, деломъ и словомъ сiе воображаемъ

Первая часть кондака выражает нисхождение второго Лица Святой Троицы и тем самым обоснование иконы христологическим догматом. Следующая фраза раскрывает смысл воплощения, осуществление Божественного замысла о человеке и, следовательно, о мире. Можно сказать, что эти две фразы раскрывают святоотеческую формулу: «Бог стал Человеком, чтобы человек стал богом». Конец кондака выражает ответ человека Богу, наше исповедание спасительной истины Боговоплощения, принятие человеком Божественного домостроительства, осуществление нашего спасения через соучастие в Божественном действии: Исповедающе спасение, делом и словом сие воображаем.

Содержание первой части кондака (неописанное Слово Отчее из Тебе, Богородице, описася воплощаем) сводится к следующему. Второе Лицо Святой Троицы, оставаясь тем, чем Оно было, то есть по Божеству Своему неописанным Словом Отчим, совершенным Богом, обладающим полнотой Божественной природы и жизни, становится совершенным Человеком: Бог воспринимает человеческую природу, Им созданную, воспринимает от Божией Матери всю полноту человеческого естества и, не изменяя Божества и не смешиваясь с человечеством, соединяется в единого истинного Бого-Человека: «Слово плоть бысть, чтобы плоть стала Словом», — по выражению св. Марка Подвижника (V век) [1]. Это кенозис или уничижение, истощание Бога: Тот, Кто совершенно недосягаем для твари, кто не может быть описан ни словом, ни образом, становится описуемым и изобразимым по принятой Им на Себя человеческой плоти. Икона Иисуса Христа, Бога и Человека, есть образное выражение халкидонского догмата: она изображает Личность Христа, Сына Божия, ставшего «Сыном Человеческим», Который по Божественной Своей природе единосущен Отцу, по человеческой же природе единосущен нам, во всем подобен нам, кроме греха, по выражению халкидонского догмата. Во время Своей земной жизни Христос сочетает в Себе и образ Божий, и вольно принятый Им рабий зрак (Фил. 2, 6—7). Люди, окружавшие Спасителя, видели в Нем только человека, часто пророка. Для неверующих Его Божество скрыто за рабьим зраком; для них Спаситель мира — только историческое лицо, человек Иисус. Даже самые любимые из Его учеников только однажды, перед Его страстями, увидели Христа не в рабьем зраке, а в Его прославленном, обоготворенном человечестве. Это было на Фаворе, когда им было дано созерцать Его Преображение. Но Церковь имеет очи, чтобы видеть, так же как уши, чтобы слышать. Поэтому и в Евангелии, написанном человеческим словом, она слышит слово Божие. Также и Христа она всегда видит очами непоколебимой веры в Его Божество. Поэтому она и показывает Его на иконе не как обыкновенного человека, а как Бого-Человека в славе Его, даже в момент Его крайнего истощания. В чем это выражается, мы увидим позже. Здесь только отметим, что именно поэтому Православная Церковь в своих иконах никогда не показывает Христа просто человеком, страдающим физически и психически, подобно тому как это делается в западной религиозной живописи.

Именно образ Бого-Человека, образ Ипостаси Христовой и не могли принять иконоборцы. Они спрашивали, как можно изображать две природы Спасителя. Но православные никогда не имели в виду изображать ни Божественную природу, ни человеческую природу Спасителя: они изображали, как мы уже говорили, Его Личность, Личность Бого-Человека, нераздельно и неслиянно сочетавшего в Себе две эти природы.

Характерно, что кондак Торжества Православия обращен не к одному из Лиц Святой Троицы, а к Богоматери. Здесь выражается единство учения о Христе и учения о Его Матери. Воплощение второго Лица Святой Троицы есть основной догмат христианства. Но исповедание этой истины возможно лишь при условии исповедания Девы Марии как сущей, то есть истинной Богородицы, Матери Божией. Поэтому, так же как отрицание человеческого образа Бога логически приводит к отрицанию Богоматеринства, а вместе с тем и к отрицанию самого смысла спасения, так и наоборот: существование почитания иконы Христовой обусловливается значением Божией Матери, согласие Которой (буди Ми по глаголу твоему) было необходимым условием воплощения, Которая и является причиной того, что Бог стал видимым и описуемым. По толкованию св. Отцов, изображение Бого-Человека основано именно на изобразимости Его Матери. «Поскольку Христос происходит от неописуемого Отца, — говорит преподобный Феодор Студит, — Он, будучи неописуем, не может иметь искусственного изображения. В самом деле, какому равному образу могло бы быть уподоблено Божество, изображение Которого в богодухновенном Писании совершенно запрещено? поскольку же Христос рожден от описуемой Матери, естественно, Он имеет изображение, соответствующее материнскому образу. А если бы Он не имел (искусственного изображения), то и не был бы рожден от описуемой Матери; значит, имел бы только одно рождение — очевидно, от Отца. Но это является ниспровержением Его домостроительства» [2]. Эта изобразимость Бого-Человека по плоти, воспринятой Им от Матери, противопоставляется Отцами Седьмого Вселенского Собора совершенной неизобразимости Бога Отца, непостижимого и невидимого. Отцы Собора повторяют капитальный аргумент папы св. Григория II из его письма к императору Льву Исавру: «Почему мы не описываем Отца Господа нашего Иисуса Христа? потому что мы не видели Его [...]. А если бы мы увидели и познали Его так же, как Сына Его, — то постарались бы описать и живописно изобразить и Его (Отца)» [3].

И слова Седьмого Собора, и слова преподобного Феодора Студита касаются вопроса, очень остро стоящего в наше время и имеющего большое догматическое значение, а именно изображения Бога Отца, существующего в нашей церковной практике. Мы знаем, что так же как человеческая мысль не всегда была на высоте подлинного богословия, так и художественное творчество не всегда было на высоте подлинного иконописания, и среди прочих заблуждений мы часто встречаем образ Бога Отца, особенно распространившийся в православном мире с XVII в. Нам придется вернуться к этому вопросу и разобрать его более подробно в связи с запрещением образа Бога Отца Большим Московским Собром (1666-1667). Здесь мы ограничимся лишь некоторыми замечаниями принципиального характера, касающимися приведенных текстов.

Как мы видим, Седьмой Собор говорит об отсутствии образа Бога Отца, причем это отсутствие образа Отца, как не воплотившегося, невидимого и потому не описуемого, подчеркивает изобразимость воплотившегося Сына Божия: изобразимость Сына через Его воплощение противопоставляется неизобразимости Отца потому, что Он не воплотился. Из этого мы имеем право заключить, что Собор утверждает принципиальную с точки зрения догматического учения Церкви невозможность изображения Бога Отца. И здесь мы снова возвращаемся к евангельскому реализму как основе всей православной иконографии. Конечно, изображать можно все что угодно, ибо человеческой фантазии нет предела. Но дело в том, что не все изобразимо. Многое из того, что касается Бога, не только не выразимо ни словом, ни образом, но и совершенно непостижимо для человека. Невозможность иметь образ Бога Отца Седьмой Вселенский Собор и обосновывает именно Его непознаваемостью, непостижимостью. Ключ к познанию Святой Троицы у нас один: Отец познается Сыном (видяй Мя, видит Пославшаго Мя [Ин. 12, 45] и видевый Мене, виде Отца Моего [Ин. 14, 9]) и Сын познается Духом Святым (никтоже может рещи Господа Иисуса, точию Духом Святым [1 Кор. 12, 3]). Поэтому мы и изображаем только то, что нам открыто: воплощенную Ипостась Сына Божия, Иисуса Христа. Духа Святого изображаем через Его проявления в мире: в Крещении Господа в виде голубя, в Пятидесятнице — в виде огненных языков и т.д.

Если первая часть кондака выражает обоснование иконы Боговоплощением, то вторая часть раскрывает, как мы говорили, смысл Боговоплощения, а вместе с тем смысл и содержание новозаветного образа: И оскверншийся образ в древнее вообразив, Божественною добротою смеси.

Это значит, что в Своем воплощении Сын Божий новотворит, обновляет в человеке образ Божий, оскверненный грехопадением Адама [4]. Христос, новый Адам, начаток новой твари, небесного, духоносного человека, приводит человека к той цели, для которой первый Адам был создан. Чтобы достичь этой цели, надлежало вернуться к началу. В Библии мы читаем: И рече Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию... (Быт. 1, 26) [5]. Итак, по замыслу Божественной Троицы, человек должен быть не только образом создавшего его Бога, но и уподобляться Ему, быть на Него «похожим». Но в описании уже совершившегося акта творения не говорится о подобии. И сотвори Бог человека, по образу Божию сотвори его (Быт. 1, 27) и сотвори Бог Адама, по образу Божию сотвори его (Быт. 5, 1). Отсутствие упоминания о подобии как бы подчеркивается здесь дважды повторенным по образу Божию, по которому создан Адам [6].

Что такое образ Божий в человеке и что такое подобие Божие? Отцы толкуют это в том смысле, что если образ Божий присущ человеку, то подобие Божие он должен стяжать: образ должен раскрываться в подобии, и это совершается в свободе и самоотдаче любви. Быть образом Божиим — значит иметь возможность уподобляться Богу. Другими словами, подобие Божие, сходство с Богом, есть задание, данное человеку, динамическая задача, которую он должен исполнить.

Через крещение благодать восстанавливает образ Божий в первоначальной его чистоте, подобие же Божие она потом осуществляет вместе с трудами человека в стяжании добродетелей, верх которых — любовь — высшая черта богоподобия. «Как живописцы сначала одной краскою начертывают образ человека, а потом мало-помалу, краску за краской накладывая, представляют образ того, кого живописуют [...], так и святая благодать Божия сначала через крещение восстанавливает в человеке черты образа Божия, поставляя его в состояние, в коем он был, когда был создан; а когда увидит, что мы всем произволением вожделеваем красоты подобия Божия [...], тогда добродетель за добродетелью расцвечивается в душе, и от славы в славу лик ее возводя, придает ей черты подобия Божия» [7].

Но человек есть малый мир, микрокосм; он — средина и средоточие тварного бытия вообще. Поэтому тем, что он создан по образу Божию, он становится проводником Божественных действий на всякую тварь. Именно в образе Божием получает свой смысл космичность человека: через человека тварь получает участие в жизни духовной. Именно человеку, поставленному во главе всей видимой твари, надлежало в себе объединить все и через себя объединить с Богом, привести мир к такому состоянию, при котором Бог всяческая во всем, ибо конечная цель твари есть ее преображение.

Но человек не исполнил поставленной перед ним задачи. Напряжение его воли ослабело, и инерция природы превозмогла над стремлением к Богу. Это вызвало распад человеческого существа, распад малого мира, который повлек за собой, как естественное свое последствие, и распад космический, разлад во всем мире: мир погрузился в беспорядок, борьбу, страдания, смерть и тление. Мир этот перестал быть отражением Божественной красоты, потому что образ Божий, вписанный в него (в человеке), омрачился. Произошло обратное того, к чему человек был призван. Однако замысел Божий о мире не изменился, и задание, которое падший человек не мог более осуществить, было осуществлено вторым Адамом, Спасителем. «Человека, каким создал его Бог, не стало более в мире, — говорит преподобный Симеон Новый Богослов, — и возможности не было, чтобы стал кто-либо таким, каким был Адам до преступления заповеди. А необходимо было, чтобы такой человек был. Итак, Бог, желая иметь такого человека, каким в начале создал Адама, послал в последние времена на землю Сына Своего Единородного, и Он, пришедши, воплотился, восприняв совершенное человечество, чтобы быть совершенным Богом и совершенным Человеком, и Божество имело таким образом человека, достойного Его. И се Человек! Другого такого не было, нет и не будет. Но для чего соделался таковым Христос? Для того, чтобы соблюсти закон Божий и заповеди Его и чтобы вступить в борьбу и победить диавола» [8]. Итак, чтобы освободить человека от власти первородного греха, нужен был человек такой, каким Бог создал его изначала, то есть безгрешный, ибо грех есть нечто внешнее, привносимое извне к сотворенной Богом человеческой природе; он — порождение воли твари, по объяснению св. Григория Нисского, вольное выпадение твари из полноты бытия.

Но воплощение Сына Божия есть не только восстановление человека в его первородной чистоте, но и осуществление того, что первый Адам не осуществил. Отцы Седьмого Вселенского Собора говорят: «Он (Бог) воссоздал его (человека) в бессмертие, даровав ему этот неотъемлемый дар. Это воссоздание было богоподобнее и лучше первого создания; это — дар вечный» [9]. Этот дар бессмертия есть возможность приобщиться к Божественной доброте, то есть красоте, славе: Божественною добротою смеси, говорит кондак. Восприняв человеческую природу, Спаситель сочетал ее с благодатью, приобщил к Божественной жизни, путь проложи человеку к Царствию Божию — путь обожения, преображения.

В совершенной жизни Спасителя осуществилось восстановление образа Божия в человеке; вольно принятыми страстями Христос упразднил власть первородного греха и привел человека к осуществлению той цели, для которой он был создан, — к уподоблению Богу. Во Христе исполнилась высшая и предельная мера этого уподобления через обожение человеческого естества, ибо обожение означает совершенное согласие, полное единение между человечеством и Божеством, между волей человеческой и волей Божественной. Поэтому уподобление Богу возможно только для человека обновленного, в котором очищен и восстановлен образ Божий. Эта возможность осуществляется в определенных свойствах человеческого существа и прежде всего в свободе. Стяжание богоподобия невозможно без свободы, так как осуществляется оно в живом и полном общении между Богом и человеком. Сознательно и свободно входя в замысел о нем Святой Троицы, человек в самом себе, в меру своих возможностей и с содействием благодати Духа Святого, творит свое подобие Богу. Отсюда славянское слово преподобный, буквально «очень похожий», применяемое к монашескому типу святости [10].

Человеческое возрождение состоит в том, чтобы «нынешнее уничиженное естество» изменить, приобщая его к Божественной жизни, ибо по классическому выражению св. Григория Богослова, который повторяет св. Василия Великого, «человек тварь, но он имеет повеление стать богом». Последуя Христу, становясь Его сотелесником, человек отныне может восстановить в себе подобие Божие и осиять им окружающий мир. По словам Апостола Павла, мы же вси откровенным лицем славу Господа взирающе, в той же образ преобразуемся, от славы в славу (2 Кор. 3,18). Когда человеческая личность достигает этой цели, она становится причастной Божественной жизни и преображает и самую свою природу. Человек становится сыном Божиим, храмом Духа Святого (1 Кор. 6, 19), приумножая дары Его благодати, он становится больше самого себя, восходит и возносится выше меры первого Адама потому, что он не только возвращается к чистоте первозданного человека, но обожается, «смешивается с божественной добротой», становится богом по благодати.

Это восхождение человека — процесс, обратный его падению, начало освобождения мира от беспорядка и тления, ибо обожение, достигнутое святым, есть начаток преображения всего мира.

Образ Божий неизгладим в человеке; он лишь восстанавливается, очищается в святом крещении. Но уподобление Богу может увеличиваться или уменьшаться. Будучи свободным, человек может по своему произволению стать и сыном погибели. Тогда образ Божий в нем затмевается, и он может осуществить в своей природе отвратительное неподобие, карикатуру Бога.

Преображение человеческой природы во всем ее составе, включая и тело, открыто в Преображении Господа на Фаворе: И преобразися пред ними, и просветися лице Его, яко солнце, ризы же Его быша белы, яко свет (Мф. 17, 2; Мр. 9, 1—8; Лк. 9, 27—36). Господь предстал здесь перед избранными учениками не в рабьем зраке, а как Бог. Все тело Господа преобразилось, став как бы просветленной ризой Его Божества. В Преображении «на Фаворе не только Божество является человекам, но и человечество является в Божественной славе», — говорит митрополит Филарет Московский [11]. И Отцы Седьмого Вселенского Собора поясняют: «Что же касается характера преображения, то оно совершилось, как говорит божественный евангелист, не так, что Слово сложило с Себя человеческий образ, но, скорее, через одно озарение последнего Своею славой» [12]. Или, по словам Симеона Нового Богослова, «Христос ничего не воспринял тогда чуждого Ему и не перешел в другое состояние, но лишь открыл Своим ученикам то, что Он есть» [13]. Преображение — это телесное и видимое явление Божественной славы второго Лица Святой Троицы, бывающего в Своем воплощении нераздельным со Своей Божественной сущностью, общей Отцу и Святому Духу. Ипостасно соединившись, две природы Христовы остаются отличными друг от друга (неслиянно и нераздельно, по выражению халкидонского догмата), но Божественные энергии (действия) пронизывают человечество Его, и оно воссиявает, преображенное нетварным светом. Это Царство Божие, пришедшее в силе (Мр. 9, 1). Согласно св. Отцам, Христос показал Своим ученикам то обоженное состояние, к которому призваны все люди. Так же как тело Господа прославилось и преобразилось в Божественную славу и бесконечный свет, так и тела святых, преображаясь силой Божественной благодати, прославляются и делаются блистательными.

Это уподобление человека Богу преподобный Серафим Саровский не только разъяснил, но и показал наглядно Мотовилову, преобразившись на его глазах [14]. Другой святой, преподобный Симеон Новый Богослов, описывает свой опыт Божественного озарения следующими словами: «став весь огнем по душе, он (человек) и телу передает от стяжанного внутри светоблистания, подобно тому как и чувственный огонь передает свое действо железу» [15].

Но так же как и железо, сочетаясь с огнем и приобретая его действо, то есть становясь само огнем, остается железом и лишь очищается, так же и человеческая природа, в соединении с Божественной благодатью, остается тем, что она есть, остается цельной. Ничто в ней не теряется. Наоборот, она очищается, как железо в соединении с огнем. Благодать проникает в природу, сочетается с ней, и человек уже здесь, на земле, входит в жизнь будущего века. Поэтому можно сказать, что святой — человек более полноценный, более человек, чем грешник, потому что в нем побежден греховный элемент, по существу чуждый человеческой природе: он осуществляет изначальный смысл своего назначения, облекается в нетленную красоту Царствия Божия, в созидании которого на земле он участвует своей жизнью. Поэтому, в понимании Православной Церкви, красота не есть та красивость, которая свойственна твари в ее теперешнем состоянии; она — свойство будущего века, где Бог будет всяческая во всех. Господь воцарися, в лепоту (красоту) облечеся» (Пс. 92) (Прокимен утрени воскресного дня, который есть образ грядущей вечной жизни). Святой Дионисий Ареопагит именует Бога Красотой потому, что, с одной стороны, Он сообщает всякой твари ту красоту, которая ей свойственна, с другой стороны, Он облекает ее в иную красоту, в Божественную доброту. Всякая тварь носит на себе как бы печать своего Творца, печать Божественной красоты. Но печать эта еще не есть подобие Божие, а лишь красота, свойственная твари [16]. Для человека она может послужить средством, путем приближения его к Богу, ибо по словам Апостола Павла, невидимое Его от создания мира твореньми помышляема видима суть (Рим. 1, 20). Но для Церкви ценность и красота видимого мира не в преходящем великолепии его теперешнего состояния, а в заложенной в нем потенциальной возможности преображения, осуществляемого человеком. Иначе говоря, подлинная красота есть сияние Духа Святого, святость, приобщение к будущему веку.

Так, вторая часть кондака подводит нас к святоотеческому пониманию иконы и к глубокому смыслу 82 правила Пято-Шестого Собора. «Мы представляем на иконах образ святой плоти Господа», — говорит св. Патриарх Герман [17]. Отцы Седьмого Вселенского Собора разъясняют это следующим образом: «Хотя Кафолическая Церковь и изображает живописно Христа в человеческом образе, но она не отделяет плоти Его от соединившегося с ней Божества; напротив, она верует, что плоть обоготворена, и исповедует ее единою с Божеством (omotheon), согласно с учением великого Григория Богослова и с истиною [...]. Мы, делая икону, плоть Господа исповедуем обоготворенною и икону принимаем не за что-либо другое, как за икону, представляющую подобие первообраза, потому-то икона получает и само имя Господа, через это только она находится в общении с Ним; по тому же самому она досточтима и свята» [18].

Преподобный Феодор Студит высказывается еще яснее: «Его (Христа) изображение — не в подобии человека тленного, что порицается у Апостола, но в подобии человека, как Он сам ранее сказал, не тленного, но именно нетленного [...], потому что Христос не просто человек, но сделавшийся человеком Бог» [19].

Эти слова св. Феодора Студита и Отцов Седьмого Собора в пояснение содержания иконы как бы перекликаются со словами св. Григория Нисского об исповедании Богочеловека: «Посему да не завидуют нам во всесовершенном спасении и да не приписывают Спасителю одних только костей, жил и облика человеческого [...]. Соблюди целого человека и присоедини Божество» [20].

Из сравнения приведенных текстов мы видим, что задача новозаветного образа, как ее понимают св. Отцы, состоит именно в том, чтобы при его посредстве наиболее верно объяснить, наиболее полно выразить, насколько это возможно средствами искусства, истину Боговоплощения. Образ Человека Иисуса есть образ Бога. Поэтому Отцы Седьмого Собора и указывают, что икона — изображение человека обоготворенного — досточтима и свята именно тем, что передает обоженное состояние своего первообраза и носит его имя; поэтому освящающая благодать Духа Святого, присущая первообразу, присутствует и в его изображении. Другими словами, именно благодать есть причина святости и изображенного лица, и его иконы; она же есть и возможность общения со святым через его иконы.

Икона, так сказать, участвует в его святости, а через икону приобщаемся к этой святости и мы в нашем с ним молитвенном общении [21].

Отцы Седьмого Собора проводят четкую грань между портретом в его прямом понимании, то есть обычным образом человека, и иконой — образом, указывающим на соединение этого человека с Богом. Икона отличается от портрета своим содержанием, и это содержание обуславливает язык иконы, особые, свойственные ей формы выражения, которые и выделяют ее из всякого другого рода изображений. На святость икона указывает так, что святость эта не подразумевается и не дополняется нашей мыслью или воображением, а очевидна для нашего телесного зрения. Будучи образом преображенного человека, она указывает на ту реальность, которая открыта нам в Преображении Господнем на Фаворе в той мере, в какой ученики могли вместить это Откровение. Отсюда и богослужебные тексты, особенно в день празднования иконы Нерукотворного Спаса (16 августа), проводят параллель между содержанием иконы и Преображением. Падше поклонишася на горе святей верховнии, Владыку яко узреша, зарю обнаживша божественныя светлости, и ныне мы припадем нерукотворенному образу, паче солнца сияющу... Или же, например: Убелив очерневший человеч образ, Создателю, на Фаворе показал еси Петру и сыном Громовым [...]. И ныне нас, Человеколюбце, благослови и освяти озарением, Господи, пречистого Твоего образа [22]. Эта параллель, которую можно иллюстрировать и другими богослужебными текстами, конечно, не является плодом простого поэтического воображения; это было бы несовместимо с богодухновенностью литургических текстов. Здесь именно указание на духовное содержание иконы. Образом Господним нам указывается на то, что Апостолам было открыто на Фаворе: мы созерцаем не только лик Иисуса, но и Его славу, свет Божественной Истины, который символический язык иконы делает доступным нашему взору, представляя нам свершение (82 правило Пято-Шестого Собора).

Эта духовная реальность, возвещаемая иконой, получает значение непосредственно относящегося к нам практического научения в последней фразе кондака Торжества Православия: Но исповедающе спасение, делом и словом сие воображаем (то есть все домостроительство Божие, выраженное в первых двух фразах. Слово воображать употребляется здесь, конечно, не в смысле умозрительного представления, а в смысле претворения в образ). Таким образом, кондак завершается ответом человека Богу, принятием и исповеданием спасительного домостроительства Божия.

Как исповедуется спасение словом, мы знаем. Исповедание делом также можно понять как следование Христу, исполнение Его заповедей. Но здесь речь идет не только об этом. Наиболее ясный ответ на это мы находим в Синодике Торжества Православия. Как мы знаем, Синодик этот [23] содержит анафематствования еретиков иконоборцев и провозглашения вечной памяти исповедников Православия. Среди последних параграф третий провозглашает вечную память «верующим и доказывающим свои слова писаниями, и дела изображениями — для распространения и утверждения истины словами и изображениями (иконами)». Итак, изображения предполагают дела, которые и следует показать. Но дела, которые запечатлеваются изображениями, — одно, а делание этих изображений — другое. Слово дело в кондаке имеет, таким образом, двойной смысл: дел внутренних и дел внешних. Иначе говоря, кондак передает здесь конкретный жизненный опыт Церкви, выраженный в словах или в образах людьми, этот опыт стяжавшими, — святыми. С одной стороны, человек может, содействием благодати Духа, восстанавливать свое богоподобие, изменять сам себя внутренним деланием, творить из себя живую икону Христову. Это то, что Отцы называют деятельной жизнью. С другой стороны, человек может также для пользы других людей сообщать свое внутреннее освящение в образах: образах видимых и образах словесных: делом и словом сие воображаем. Человек может творить икону во вне, пользуясь окружающей его материей, освященной пришествием Бога на землю. Можно, конечно, выражать внутреннее духовное состояние одними словами. Но проявляется и показывается это состояние изображениями; ими оно наглядно подтверждается. Слово и образ «указывают друг на друга», по слову ороса Седьмого Собора.

Все, что мы говорили о содержании иконы, можно сопоставить с текстом Первого послания Апостола Павла к коринфянам. Он сравнивает наше смертное тело с зерном, брошенным в землю. В течение настоящей жизни зерно это должно прорасти, то есть в какой-то мере войти в свою будущую жизнь; также и мы должны войти в жизнь будущего века, чтобы в общем воскресении процвести в том виде, какой даст нам Бог. Сеется в тление, востает в нетлении; сеется не в честь, востает в славе; сеется в немощи, востает в силе; сеется тело душевное, востает тело духовное; (гл. 15, ст. 35—58). Христос, новый Адам, обновил, воссоздал в бессмертие наше человеческое естество: Бысть первый человек Адам в душу живу, последний Адам в дух животворящ. Но не прежде духовное, но душевное, потом же духовное. Первый человек от земли перстен; вторый Человек — Господь с небесе. Яков перстный, таковы и перстнии, и яков небесный, таци же и небеснии: и якоже облекохомся во образ перстнаго, да облечемся и во образ небесного. Сие же глаголю, братие, яко плоть и кровь Царствия Божия наследити не могут, ниже тление нетления наследствует (ст. 45—50). И немного далее: Подобает бо тленному сему облещися в нетление, и мертвенному сему облещися в бессмертие (ст.53). Свет Преображения Христова на Фаворе есть уже слава будущего века. Ибо сила, воскрешающая святых после смерти, есть тот же Дух Святой, Который во время их земной жизни живит не только их души, но и тела. Поэтому мы и говорим, что в иконе мы передаем не повседневное, обычное лицо человека, а его вечный прославленный лик. Потому что самый смысл иконы в том, чтобы показывать нам наследников нетления, наследников Царствия Божия, начатками которого они и являются уже в своей земной жизни. Икона есть образ человека, в котором реально пребывает попаляющая страсти и все освящающая благодать Духа Святого. Поэтому плоть его изображается существенно иной, чем обычная, тленная плоть человека. Икона — трезвенная, основанная на духовном опыте и совершенно лишенная всякой экзальтации передача определенной духовной реальности. Если благодать просвещает всего человека, так что весь его духовно-душевно-телесный состав охватывается молитвой и пребывает в Божественном свете, то икона видимо запечатлевает этого человека, ставшего живой иконой, подобием Бога. Икона не изображает Божество. Она указывает на причастие человека к божественной жизни [24].

Итак, между почитанием святых и почитанием икон существует органическая связь. Поэтому в конфессиях, не признающих почитания святых, не существует и образа (протестантство). Там же, где понятие святости искажено, искажен и образ (римокатоличество).

Разбор кондака Торжества Православия приводит нас к более ясному представлению о двойном реализме новозаветного образа. Так же как в Богочеловеке Иисусе Христе живет всяко исполнение Божества телесне (Кол. 2, 9), так и Церковь, Тело Христово, — организм и Божественный, и человеческий. Она сочетает в себе воедино две реальности: реальность историческую, земную, и реальность благодати Духа Святого, реальность Бога и реальность мира. Самый смысл существования церковного искусства и заключается в видимом, наглядном свидетельстве об этих двух реальностях. Оно вдвойне реалистично и именно этим отличается от всякого другого искусства, так же как священный текст отличается от всякого другого литературного произведения.

В изображениях Спасителя, святых и Священной Истории иконописное Предание Церкви строго хранит верность историческим данным. Только следование конкретному историческому факту может во всякой иконе дать нам возможность личного общения с изображенным лицом в благодати Духа Святого. «Всячески следует, — писал св. Патриарх Тарасий императору и императрице, — принимать честные иконы Господа нашего Иисуса Христа, поелику Он соделался совершенным Человеком, если они только пишутся исторически верно, согласно евангельскому повествованию» [25]. Поэтому и всякая характерная черта святого бережно сохраняется, и эта верность жизненной правде придает иконографии святых необычайную устойчивость. Дело не в том только, чтобы передать образ, освященный Преданием, но, главным образом, в том, чтобы сохранить живую и непосредственную связь с изображенным на иконе лицом. Поэтому так важно, по мере возможности, придерживаться портретного сходства. Конечно, это не всегда возможно: так же как и жития святых, черты многих из них более или менее забыты и иногда трудно восстановимы. В таких случаях сходство, естественно, ущербляется. Ущербляется оно иногда и по неопытности мастера. Однако оно никогда не исчезает совсем; всегда остается известный минимум, который и обеспечивает связь образа со святым. Как говорит преподобный Феодор Студит, «если мы даже не признаем, что икона изображает одинаковый образ по сравнению с прототипом вследствие неискусства (работы), то и в таком случае (наша) речь не будет заключать нелепости. Ибо почитание (воздается иконе) не постольку, поскольку она отстает от сходства (с первообразом), но поскольку она представляет подобие (с ним)» [26] То есть в таком случае важно не то, в чем икона отступает от сходства со своим первообразом, а то общее, что она все-таки с ним имеет. Другими словами, по нужде иконописец может ограничиться и несколькими типическими чертами. Однако в большинстве случаев верность прототипу такова, что православный церковный человек легко узнает на иконах наиболее почитаемых святых, уже не говоря о Спасителе и Божией Матери. В случае же, если данный святой ему незнаком, он всегда сможет сказать, к какому чину святых он принадлежит, то есть мученик ли он, святитель, преподобный и т.д.

Православная Церковь никогда не допускала писание икон по воображению художника или с живой модели, так как это означало бы сознательный и полный отрыв от прототипа. Имя, написанное на иконе, уже не соответствовало бы изображенному лицу, и это было бы явной ложью, которую Церковь допустить не может (хотя отступления от этого правила или, вернее, злоупотребления, к сожалению, были довольно многочисленны за последние века). Для избежания всякой фикции и разрыва между образом и его первообразом, иконописцы пользуются в виде образцов или древними иконами, или же подлинниками. Древние иконописцы знали лики святых так же хорошо, как лица своих близких. Они писали их либо по памяти, либо пользуясь зарисовками или портретами. Когда то или иное лицо было известно святостью своей жизни, портреты его делались тотчас по его смерти, задолго до официальной его канонизации или открытия его мощей, и распространялись в народе [27]. О нем сохранялись всевозможные сведения и особенно наброски и свидетельства современников [28].

Однако, как мы знаем, передача одной исторической реальности, как бы достоверна она ни была, иконой еще не является. Поскольку данное лицо является носителем Божественной благодати, икона должна указывать нам на его святость. Иначе она не имела бы смысла. Если бы, изображая человеческий облик воплощенного Слова, икона показывала бы нам одну лишь историческую реальность, как это делает, например, фотография, то это значило бы, что Церковь видит Христа глазами неверующей толпы, которая Его окружала. Но, по толкованию преподобного Симеона Нового Богослова, слова Спасителя видевый Мене, виде Отца (Ин. 14, 9) были обращены лишь к тем, кто, смотря на человека Иисуса, созерцал в то же время Его Божество. «Ибо, если подумать, — говорит преподобный Симеон, — что Христос Господь сказал это тому, кто смотрел на тело Его, то будет следовать, что и распеншие Христа видели Отца, поелику видели Христа по телу; и не будет после этого никакого различия между верным и неверным, и никакого преимущества у первого перед последним, но все одинаково улучили желанное блаженство, все увидели Бога» [29].

«Христос «исторический», «Иисус из Назарета», каким Он представлялся глазам внешних свидетелей вне Церкви, всегда превосходится в той полноте Откровения, которая дана истинным свидетелям, чадам Церкви, просвещенным Духом Святым. Культ человечества Христова чужд восточной традиции; точнее, Его обоженное человечество облекается здесь в ту же славу, которую ученики видели на Фаворе. Это человечество Христово, в котором становится видимым Его Божество, общее с Отцом и Духом» [30]. Видение Церкви тем и отличается от видения мира, что в видимом она созерцает невидимое, во временном — вечное, которое и открывается нам в богослужении, частью которого является икона. Так же как и само богослужение, она есть Откровение вечности во времени. Поэтому в церковном искусстве портрет человека может быть лишь историческим документом, служить в качестве пособия, но никак не может заменить литургический образ — икону. Но на чем же мы основываемся, утверждая, что икона является выражением конкретного духовного опыта святости, что и здесь та же правдивость, что и в передаче исторической действительности? Мы имеем облежащ нас облак свидетелей, по словам Апостола Павла (Евр. 12, 1), свидетелей, сообщающих нам свой опыт этого освящения. «То, что содержится в этих словах, — говорит преподобный Симеон Новый Богослов, — не должно быть называемо мыслями (noemata), а созерцанием истинно сущего: ибо мы говорим о том по созерцанию [...]. Почему и сказываемое должно быть именуемо паче повествованием о созерцаемом, а не помышлением» [31]. Действительно, только истинно пережитый, личный опыт может дать возможность найти те слова, те формы, краски и линии, которые истинно соответствуют тому, что они выражают. «Подобно тому, — продолжает далее преподобный Симеон, — как когда кто хочет, например, рассказать о доме каком, или о поле, или о царском дворце, или о зрелище, то должен наперед видеть и хорошо рассмотреть все такое и потом уже со знанием дела рассказывать о том. Кто может сказать что-либо сам от себя о каком-либо предмете, которого прежде не видал? [...] Если, таким образом, о видимом и земном никто не может сказать что-либо верное, не видев того своими глазами, то как можно сказать и извещать что-либо о Боге, о Божественных вещах и святых Божиих, то есть какого общения с Богом сподобляются святые и что это за ведение Бога, которое бывает внутрь их и которое производит в сердцах их неизъяснимые воздействия, — как можно сказать о сем что-либо тому, кто не просвещен наперед светом ведения?» [32].

Преображение Христово произошло всего перед тремя свидетелями, тремя Апостолами, «могущими вместить» это Откровение, и они видели эту «зарю Божественного света» лишь в меру якоже можаху (то есть в меру своего внутреннего причастия этому Откровению). Подобное этому знаем мы и из житий святых. Когда преподобный Серафим Саровский, показывая Мотовилову цель христианской жизни, преобразился перед ним, он объяснил ему, что он может видеть это преображение только потому, что он и сам в некоторой мере ему причастен: он не мог бы видеть благодатного света, если бы и сам не был им просвещен. Это объясняет и то, почему Предание утверждает, что святой евангелист Лука написал икону Богоматери после Пятидесятницы. Без этого «света ведения», о котором говорит преподобный Симеон, без непосредственного участия в освящении и конкретного о нем свидетельства никакая наука, никакое совершенство техники, никакое художественное дарование не могут быть достаточными. Даже сами Апостолы, непосредственно общавшиеся со Христом и веровавшие в Него, до сошествия на них Святого Духа не имели непосредственного опыта освящения Духом Святым и не могли поэтому передать Его ни словом, ни образом. Поэтому и Священное Писание, и священный образ могли появиться только после Пятидесятницы. В создании иконы ничто не может заменить личный опыт стяжания благодати. Не имея этого личного опыта, иконы можно писать, только передавая опыт тех, кто его имел. Поэтому-то Церковь голосом своих Соборов и своих святителей повелевает писать иконы так, как их писали древние святые иконописцы: «Изображай красками согласно Преданию, — говорит св. Симеон Солунский. — Это есть живопись истинная, как Писание в книгах, и благодать Божия покоится на ней потому, что изображаемое свято» [33]. «Изображай согласно Преданию», потому что через Предание мы приобщаемся ведению святых иконописцев, живому опыту Церкви.

Так же как Отцы Седьмого Вселенского Собора, св. Симеон Солунский указывает на соучастие образа в святости и славе своего первообраза: «благодать Божия покоится» на образе потому, что «святые и при жизни были исполнены Духа Святого; также и по смерти их благодать Святого Духа неистощимо пребывает и в душах, и в телах, лежащих во гробах, и в их чертах, и в святых их изображениях», — говорит преподобный Иоанн Дамаскин [34]. Благодать Святого Духа, пребывающая в образе, и есть та сила, которая «освящает очи верующих», по словам Синодика Торжества Православия (параграф 4), «целит духовные и телесные болезни». Чтим образ Твой святый, имже нас спасл еси от работы вражия, или: Изображением исцеляеши нашу болезнь [35].

Какими же средствами практически передается в иконе та духовная реальность, которую словесно описывают нам преподобные Отцы? Очевидно, что Божественная благодать не передаваема никакими человеческими средствами. В жизни, если мы встречаем святого, мы не видим его святости. «Мир не видит святых подобно тому, как слепые не видят света», — говорит митрополит Московский Филарет [36]. Естественно, что, не видя святости, мы не можем ее и изобразить ни словом, ни образом, ни каким-либо иным человеческим средством. В иконе на нее можно лишь указать символически, при помощи соответствующих форм, красок и линий, установленным Церковью художественным языком, сочетающимся со строгим историческим реализмом. Иконность поэтому не ограничивается сюжетом, тем, что изображается, ибо один и тот же сюжет религиозного характера можно изобразить различными способами. Иконность заключается преимущественно в том, как этот сюжет изображается, то есть в тех средствах, которыми указывается на святость изображаемого.

Богослужение говорит нам, что мы припадаем Нерукотворному Образу, паче солнца сияющу, просим об «озарении» нас образом Христовым (см. выше стихиры 16 августа). Когда священное Писание или богослужебный текст, ведя нас к духовному разумению, прибегают к сравнениям с видимым миром, то всегда следует помнить, что это лишь образы, а не точные описания. Так, говоря об евангельском повествовании о Преображении Господнем, преподобный Иоанн Дамаскин оправдывает сделанное евангелистами поневоле неточное сравнение света Преображения со светом солнечным, тем соображением, что эта неточность неизбежна, «ибо невозможно в твари адекватно изобразить несозданное» [37]. Иначе говоря, материальный свет даже солнца может быть лишь образом нетварного Божественного света, не более.

С другой стороны, икона должна соответствовать священным текстам, которые совершенно ясны. Дело здесь не в поэтическом образе или аллегории, а в совершенно определенной реальности. Эту реальность необходимо передать. Но как же передать в образе это озарение светом, паче солнца сияющим, то есть превосходящим всякие изобразительные средства? Красками? Но краски не в состоянии воспроизвести даже естественный солнечный свет. Как же можно ими воспроизвести свет, превосходящий свет солнца?

Как в святоотеческих писаниях, так и в житиях святых мы часто встречаем свидетельства о свете, которым сияют лики святых в момент их высшего прославления, подобно тому, как сияло лицо Моисея, когда он сошел с Синайской горы, так что он должен был покрывать его, потому что народ не мог выносить этого сияния (Исх. 34, 30; 2 Кор. 3, 7— 8). Это явление света икона передает венчиком или нимбом, который и является совершенно точным наглядным указанием на определенное явление духовного мира. Свет, которым сияют лики святых и который окружает их голову, как главную часть тела, естественно, имеет сферическую форму. «Представьте себе, — говорит Мотовилов о преображении на его глазах преподобного Серафима, — в середине солнца, в самой блистательной яркости его полуденных лучей, лицо человека, с вами разговаривающего» [38]. Так как свет этот, очевидно, прямо изобразить невозможно, то единственным способом живописно передать его и является изображение круга, как бы разреза этого сферического света. Дело не в том, чтобы водрузить венец над головой святого, как иногда в римокатолических изображениях, где этот свет является своего рода световой короной, то есть прилагаемым извне, а в том, чтобы указать на сияние его лика. Нимб есть не аллегория, а символическое выражение определенной реальности. Он необходимый атрибут иконы, необходимый, но недостаточный, ибо им пользовались для выражения не только христианской святости. Язычники так же изображали с нимбом своих богов и императоров, очевидно, чтобы подчеркнуть, по своему верованию, божественное происхождение последних [39]. Итак, не одним только нимбом отличается икона от других изображений; он — только иконографический атрибут, внешнее выражение святости, свидетельство о свете [40]. И даже если нимб стирается и становится совершенно невидимым на иконе, она все же остается иконой и отличается от всякого другого образа: всеми своими формами, линиями и красками она указывает нам, конечно, повторяем, иносказательно, символически, на то внутреннее состояние человека, лик которого паче солнца сияет благодатным светом. Это состояние высшего духовного подъема и прославления настолько непередаваемо, что св. Отцы в своих писаниях лишь указывают на него как на полное безмолвие. Однако действие этого благодатного освящения на человеческую природу и, в частности, на тело, в какой-то мере все же поддается образному описанию и изображению. Преподобный Симеон Новый Богослов, как мы видели, прибегает к сравнению с раскаленным железом. Другие подвижники оставили нам более конкретные описания. «Когда молитва осеняется Божественной благодатью, — говорит, например, епископ Игнатий Брянчанинов (XIX век), — [...] вся душа увлечется к Богу неведомой силой, увлекая за собой и тело [...]. У человека, рожденного к новой жизни, не только душа, не только сердце, но и плоть исполняется духовного утешения и блаженства — радости о Бозе живе» [41]. Или: «Непрестанною молитвою и поучением в Божественных писаниях отверзаются умные очи сердечные и зрят Царя сил, и бывает радость великая и сильно воспламеняется в душе божественное желание неудержимое, причем совосхищается туда же и плоть действием Духа, и человек весь соделывается духовным» [42].

Другими словами, когда человек достигает того, то обычное рассеянное состояние, «помыслы и ощущения, происходящие от падшего естества», сменяются непрестанным молитвенным состоянием, и он сподобляется благодатного освящения Духом Святым, все существо человека сливается воедино в общем устремлении к Богу. Совершается духовный подъем всего человеческого естества, и тогда, как говорит св. Дионисий Ареопагит, «все, что было в нем беспорядком, — упорядочивается, что было бесформенным — оформляется, и жизнь его [...] просвещается полным светом» [43]. В человеке водворяется мир Божий, превосходяй всяк ум (Фил. 4, 7), тот мир, который отмечается присутствием Самого Господа. «При Моисее и Илии, когда являлся им Бог, пред величием Владычним во множестве служили и трубы, и силы, но пришествие Господа отличалось и обнаруживалось [...] миром, безмолвием и покоем. Ибо сказано: Се глас хлада тонка и тамо Господь (3 Цар. 19, 12). А сим показывается, что покой Господень состоит в мире и благоустройстве» [44]. Оставаясь тварью, человек становится богом по благодати. Так же как и душа, тело его становится причастником Божественной жизни. Причастность эта не изменяет его физически: «Видимое не меняется, — говорит св. Григорий Нисский, — старец не становится отроком, и морщины не разглаживаются. Но обновляется внутреннее, запятнанное грехом и состарившееся в злых навыках, возвращаясь к невинности младенца» [45]. Другими словами, тело сохраняет свое биологическое строение, свои свойства и характерные особенности внешнего облика каждого человека. Ничто не упраздняется, но все освящается, и тело целиком проникается благодатью, просвещается единением своим с Богом. «Дух Святой, сочетаясь с умом [...], — говорит св. Антоний Великий, — научает его держать тело в порядке — все с головы до ног: глаза, чтобы смотрели с чистотою; уши, чтоб слушали в мире и не услаждались наговорами, пересудами и поношениями; язык, чтоб говорил только благое [...]; руки, чтоб были приводимы прежде в движение только на воздеяние в молитвах и на дела милосердия и щедродательности; чрево, чтоб держалось в должных пределах в употреблении пищи и пития [...]; ноги, чтоб ступали право и ходили по воле Божией [...]. Таким образом, тело все навыкает добру и изменяется, подчиняясь власти Святого Духа, так что, наконец, становится в некоторой мере причастным тех свойств духовного тела, какие имеет оно получить в воскресение праведных» [46].

Приведенные цитаты являются по существу словесно выраженной иконой, вплоть до деталей, на понимание которых наводит нас поучение св. Антония Великого. Поэтому они имеют капитальное значение для нашей темы. То действие благодати Святого Духа на тело человека, и в частности на органы чувств, которое преподобный Антоний передает словами, на иконе нам показывается. Аналогия между словесным описанием и образом здесь настолько очевидна, что приводит к определенному выводу: здесь раскрывается онтологическое единство аскетического опыта Православия и православной иконы. Именно этот опыт и его результат показывается нам в иконе и передается через нее. При помощи красок, форм и линий, при помощи символического реализма, единственного в своем роде художественного языка, нам раскрывается духовный мир человека, ставшего храмом Божиим. Тот внутренний мир и благоустройство, о котором свидетельствуют подвижники, передается в иконе миром и благоустройством внешним: все тело святого, все детали, даже морщины и волосы, одежда и все, что его окружает, все объединено, приведено к высшему порядку. Это зримое выражение победы над внутренним хаотическим разделением человека, а чрез него и победы над хаотическим разделением человечества и мира.

Эти детали необычного вида, в частности, органы чувств, которые мы видим в иконе, эти глаза без блеска, эти уши подчас странной формы, все изображено не натуралистически, и это не потому, чтобы иконописец не умел нарисовать их такими, какими мы их видим в натуре, а потому что такие, как они в натуре, они здесь ничему не соответствуют: смысл иконного их изображения не в том, чтобы показать нам то, что мы видим в природе, а в том, чтобы наглядно изобразить тело, воспринимающее то, что не поддается нашему рядовому восприятию: помимо физического восприятия окружающего мира, восприятие мира духовного. Характерной иллюстрацией этого могут служить настойчивые вопросы преподобного Серафима Саровского о том, что чувствовал Мотовилов в момент преображения перед ним преподобного: «Что вы видите?... что чувствуете?...» И тот свет, который видел Мотовилов, то благоухание, которое он обонял, то тепло, которое ощущал, были не физического порядка. Его чувства в тот момент воспринимали действие благодати в окружающем физическом мире. Икона и передает своим условным, не натуралистическим языком то бесстрастие, ту глухоту и невосприимчивость к мирским возбуждениям, отрешенность от этих возбуждений и, наоборот, восприимчивость к миру духовному, которая достигается подвигом святости. Православная икона — образное выражение Херувимской Песни Великой Субботы: «Да молчит всякая плоть человеча [...] и ничтоже земное в себе да помышляет». Все здесь подчинено общей гармонии, которая выражает, повторяем, мир и порядок, гармонию внутреннюю. Ибо в Царствии Духа Святого нет беспорядка. Бог «есть Бог мира и порядка», — говорит, перефразируя Апостола Павла, преподобный Симеон Новый Богослов [47].

Итак, икона показывает нам прославленное состояние святого, его преображенный, вечный лик. Но она делается для нас, очевидно, что своим условным языком она обращается к нам, так же как и цитированные выше описания святых подвижников относятся не только к аскетической практике монахов, но и ко всем верующим, так как стяжание благодати Духа Святого является заданием для всякого члена Церкви. Как образное выражение аскетического опыта Православия, икона имеет капитальное значение, которое и является основной и главной целью церковного искусства. Ее созидательная роль заключается не только в научении истинам христианской веры, но в формировании всего человека.

Содержание иконы раскрывается поэтому как подлинное духовное руководство на пути христианской жизни, и, в частности, в молитве: она указывает нам, как мы должны держать себя в молитве, с одной стороны — по отношению к Богу, с другой стороны — по отношению к окружающему миру. Молитва есть беседа с Богом; поэтому и нужны для нее бесстрастие, глухота и невосприимчивость к мирским возбуждениям. «Итак, братия, — говорит св. Григорий Богослов, — не будем святого совершать нечисто, высокого — низко, честного — бесчестно и, кратко сказать, духовного — по земному [...]. У нас все духовно: действие, движение, желание, слова, даже походка и одеяние, даже мановение, потому что ум (nous) на все простирается и во всем образует человека по Богу; так духовно и торжественно и веселие» [48]. Это и показывает нам икона. Нужно разумное управление нашими чувствами, через которые входят в душу человека соблазны: «Возмущается чистота сердца его (человека) по причине мятущегося движения образов, которые входят и выходят через чувства — зрения, слуха, осязания, вкуса и обоняния и через слово», — говорит св. Антоний Великий [49]. Отцы рассматривают пять чувств как своего рода двери души: «Все двери души твоей, то есть чувства, тщательно затвори и храни, — учит Авва Исаия, — чтобы через них душа не ушла бы блуждать или в душу не налезли мирские дела и слова». Молясь перед иконой или просто глядя на нее, мы имеем перед глазами постоянное напоминание о том, что «кто верует, что его тело воскреснет в день суда, тот должен хранить его непорочным и чистым от всякой скверны и порока» [50]. и это для того, чтобы хотя бы в молитве мы затворяли двери души нашей и стремились к тому, чтобы тело наше, с помощью благодати Духа Святого, научалось держать себя в порядке, как и тело изображенного на иконе святого, глаза «смотрели с чистотою», уши «слушали в мире» и т.д. и «сердце не помышляло лукаво». Так через образ Церковь стремится помочь нам воссоздать нашу искаженную грехом природу.

В области подвига, области молитвы, Отцы характеризуют православный духовный опыт как узкия врата и тесный путь вводяй в живот (Мф. 7, 14). Человек как бы стоит у начала пути, который не сосредоточивается где-то в глубине образа, а открывается перед ним во всей необъятности своей полноты. Перед ним открывается как бы дверь Божественной жизни. Так, говоря о духовной жизни, к образу дверей прибегает преподобный Макарий Великий и многие другие авторы: «Отверзаются перед ним двери, и входит он внутрь многих обителей; и по мере того как входит, снова отверзаются перед ним двери [...], и обогащается он; и в какой мере обогащается, в такой же показываются ему новые чудеса» [51]. Перед человеком, вошедшим в узкие врата, открываются бесконечные перспективы и возможности, и путь его не только не суживается, но все более и более расширяется Но исходит этот путь из одной лишь точки, из глубины нашего сердца, той точки, начиная с которой вся наша перспектива должна стать обратной Это в подлинном и буквальном смысле — обращение (metanoia) (обращение ума).

Итак, икона есть и путь, и средство; она — сама молитва Она наглядно и непосредственно открывает нам ту бесстрастность (свободу от страстей), о которой говорят Отцы, учит нас поститься глазами, по выражению Аввы Дорофея [52] И действительно, поститься глазами невозможно ни перед каким другим образом, будь он беспредметным (абстрактным) или обычным, предметным Только икона может указать, в чем заключается и чем достигается этот пост.

Из вышеизложенного ясно, что цель иконы — не в том, чтобы возбудить или усилить в нас то или иное естественное человеческое чувство Икона не трогательна, не чувствительна. Цель ее — направить все наши чувства, так же как и ум и всю нашу человеческую природу к ее истинной цели — на путь преображения, очищая нас от всякой экзальтации, которая может быть только нездоровой. Так же как обожение человека, которое она передает, икона не упраздняет ничего истинно человеческого: ни психологического элемента, ни различных особенностей человека Всякая икона святого показывает, в чем заключалась его земная деятельность, которую он обратил в духовный подвиг, будь то деятельность церковная, как, например, епископа, монаха, или деятельность мирская, как князя, воина, врача Но, как и в Евангелии, все человеческие мысли, знания, чувства и дела здесь показываются в их соприкосновении с миром Божественным, и от этого соприкосновения все очищается; то же, что не может очиститься, сгорает. Всякое проявление человеческой природы, всякое явление нашей жизни просвещается и осмысляется.

Так же как мы изображаем Богочеловека Иисуса Христа во всем подобным нам, кроме греха, так же мы изображаем и святого, как человека, освобожденного от греха. По слову преподобного Максима Исповедника, «подобно плоти Христовой, и наша освобождается от греховной тли. Ибо как Христос по естеству был безгрешен и плотию и душою как Человек, так и мы, верующие в Него и в Него облекшиеся духом, можем произволением быть в Нем без греха» [53]. Православная икона и показывает нам именно тело святого человека, освобожденное от греховной тли, тело, которое «стало в некоторой мере причастным тех свойств духовного тела, какие имеет получить оно в воскресение праведных», «тело смирения нашего», ставшее «сообразным телу славы Его» (Фил. 3, 21).

Православное церковное искусство есть, таким образом, видимое выражение догмата преображения, и преображение это понимается и передается как определенная объективная реальность в соответствии с православным учением: показывается не отвлеченное о нем представление и не его индивидуальное более или менее искаженное понимание, а церковная истина.

Краски в иконе передают цвет человеческого тела, но не естественный тон плоти, что, как мы видели, просто не соответствует смыслу иконы. Вопрос также гораздо глубже, чем вопрос передачи красоты человеческого тела. Красота здесь — красота внутренняя, духовная, в соответствии со словами Апостола Петра: Потаеный сердца человек, в неистлении кроткого и молчаливаго духа, еже есть пред Богом многоценно (1 Петр. 3, 4). Это красота приобщения дольнего к горнему. Эту-то красоту — святость, стяжанное человеком подобие Божие — и показывает икона. На свойственном ей языке она воспроизводит действие благодати, которая, по выражению св. Григория Паламы, «начинает как бы живописать в нас на том, что по образу, то, что по подобию, так что [...] мы образуемся в подобие» [54].

Поэтому самый смысл иконы не в том, чтобы быть красивым предметом, а в том, чтобы изображать красоту — подобие Божие.

Понятно, что и свет иконы, который озаряет нас, не есть достигаемая при помощи красок естественная светловидность ликов, а Божественная благодать. Этот свет одухотворенной, безгрешной плоти нужно понимать, конечно, не только как явление духовное или только явление физическое, а как совершенное соединение того и другого, как откровение будущей духовной телесности [55].

Одежда в иконе сохраняет свои свойства и совершенно логически облекает формы человеческого тела; однако она изображается так, что не скрывает от глаз прославленное состояние святого, а наоборот, его подчеркивает; выявляя дело человека, она становится как бы образом его одежды славы, образом ризы нетления. И здесь аскетический опыт находит свое внешнее выражение в строгости часто даже геометрических форм, света и линий складок. Они перестают быть случайными и беспорядочными, меняют свой характер, становятся строго ритмичными, подчиняясь общей гармонии образа. Освящение человеческого тела сообщается и облекающей его одежде. Мы знаем, что прикосновение к одежде Спасителя, Богоматери, Апостолов и святых подавало исцеление верующим. Достаточно вспомнить евангельскую кровоточивую жену или исцеления от одежды Апостола Павла (см. Деян. 19, 12).

Естественно, что внутренний строй человека, изображенного на иконе, отражается и в его движениях: святые не жестикулируют —они предстоят Богу, священнодействуют, и каждое их движение и само положение их тела носит характер сакраментальный, иератический. Обычно они повернуты прямо к зрителю или на три четверти. Эта особенность характерна для христианского искусства с самого его зарождения. Святой присутствует не где-то в пространстве, а здесь — перед нами. Молясь ему, мы должны видеть его перед собой, как бы встречаться с ним лицом к лицу. Очевидно, это и является причиной того, что святых почти никогда не изображают в профиль, только очень редко в сложных композициях, где они обращены к композиционному и смысловому центру. Профиль в какой-то мере прерывает непосредственное общение; он уже начало отсутствия. Поэтому, помимо изображений из житий, в клеймах на полях иконы, в профиль изображаются обычно только люди, не достигшие святости, как, например, волхвы или пастухи в иконе Рождества Христова.

Свойством святости является то, что она освящает все то, что с ней соприкасается. Это есть начало грядущего преображения мира. В человеке и через человека раскрывается и осуществляется сонаследие твари в вечной Божественной жизни. Так же как тварь пала по вине человека, так же его обожением она и спасается, «потому что тварь покорилась суете не добровольно, но по воле покорившего ее, — в надежде, что и сама тварь будет освобождена от рабства тлению в свободу славы детей Божиих» (Рим. 8, 20— 23). Указание на это начало восстановления нарушенного грехом единства всей твари нам дает пребывание Спасителя в пустыне: Он был со зверьми, и Ангелы служили Ему (Мк. 1, 13). Вокруг Него собирается небесное и земное, предназначенное стать в Богочеловеке новой тварью. Эта мысль об единении всей твари проходит через всю православную иконографию [56]. Это объединение всех существ в Боге, начиная с Ангелов и кончая низшей тварью, и есть обновленный во Христе грядущий космос, который противопоставляется всеобщему раздору и вражде среди твари. Собор всей твари, как грядущий мир вселенной, как всеобъемлющий храм Божий, является основной мыслью православного церковного искусства, которая господствует и в архитектуре, и в живописи [57]. Вот почему на иконе изменяется все, что окружает святого. Мир, окружающий благовестника и носителя Божественного Откровения, человека, становится образом нового грядущего, преображенного мира. Все теряет свой обычный беспорядочный вид, все становится по чину: люди, пейзаж, животные, архитектура. Все, что окружает святого, подчиняется вместе с ним ритмическому строю, все отражает присутствие Божие, приближаясь — и приближая нас — к Богу Земля, мир растительный, мир животный изображаются здесь не для того, чтобы приблизить нас к тому, что мы видим вокруг себя, то есть к миру в его падшем и тленном состоянии, а чтобы показать участие этого мира в освящении человека. Действие святости на весь тварный мир и, в частности, на диких животных является характерной чертой множества житий святых [58]. Епифаний, ученик и списатель жития преподобного Сергия Радонежского, говоря об отношении диких зверей к святому замечает: «И пусть никто этому не удивляется, зная наверное, что когда в каком человеке живет Бог и почивает Дух Святой, то все ему покорно, как и сначала первозданному Адаму, до преступления заповеди Божией, когда он также жил один в пустыне, все было ему покорно». Также и в житии святого Исаака Сирина говорится, что звери, приходившие к нему, обоняли ту воню, которая исходила от Адама до грехопадения. Поэтому и звери на иконе изображаются не совсем обычно, хотя каждый вид и сохраняет свои характерные черты. Это могло бы показаться странностью или неумением, если бы мы не понимали языка иконописцев, указывающих этим способом на недоступную нам теперь тайну «именования» животных Адамом в раю.

Особую в некотором смысле роль играет изображение в иконе архитектуры. Входя в общий строй, она указывает на место, где происходит изображаемое событие: храм, дом, город. Но здание (так же как и пещера в иконах Рождества Христова или Воскресения) никогда не заключает в себе происходящие события, а служит им фоном, так что сцена изображается не внутри здания, а перед ним. По самому смыслу иконы, действие не замыкается, не ограничивается тем местом, где оно исторически произошло, так же как, будучи явленным во времени, оно не ограничивается тем моментом, когда оно совершилось. (Только с XVII века русские иконописцы, подпавшие под западное влияние, начали изображать действие происходящим внутри здания.) С человеческой фигурой архитектура связана общим смыслом и композицией, но очень часто логической связи с ней не имеет. Если мы сравним то, как передается в иконе человеческая фигура и как передается здание, то увидим между ними большую разницу: человеческая фигура, за редкими исключениями, всегда правильно построена; в ней все на своем месте. То же и в одежде: ее разделка, построение складок и т.д. не выходит из рамок логики. Архитектура же, как по своим формам, так и по их распределению, часто идет в разрез с человеческой логикой, а в отдельных случаях подчеркнуто алогична: пропорции совершенно не соблюдаются; двери и окна пробиты не на месте и совершенно неприменимы по своим размерам и т.д. Обычно считается, что архитектура в иконе представляет собою нагромождение византийских и античных форм, сохраняемых из-за консерватизма иконописцев, их слепой приверженности к этим, непонятным теперь, формам. Однако подлинный смысл этого явления в том, что изображенное на иконе действительно выходит за пределы рассудочных категорий, за пределы законов земного бытия. Архитектура (будь то античная, византийская или русская) — тот элемент в иконе, при помощи которого можно это особенно ясно показать. Трактуется она с известным живописным «юродством» в полном противоречии с рассудочными категориями. Эта архитектурная фантастика постоянно смущает разум, ставит его на место и подчеркивает над-логичность веры [59].

Странность и необычность иконы — та же самая, что странность и необычность Евангелия, ибо Евангелие является подлинным вызовом всей мирской мудрости. Погублю премудрость премудрых и разум разумных отвергну, — говорит Господь устами Своих пророков, которых цитирует св. Апостол Павел (1 Кор. 1, 19). Евангелие зовет нас к жизни во Христе, икона нам эту жизнь показывает. Поэтому она и прибегает к формам ненормальным и шокирующим, так же как и святость принимает иногда крайние формы безумия в глазах мира, формы вызова этому миру, формы юродства. «Говорят, что я безумный, — говорит один юродивый. — Но без безумия нельзя войти в Царствие Божие [...]. Чтобы жить по-евангельски, надо быть безумным. Пока люди будут благоразумны и рассудительны, Царствие Божие не придет на землю» [60]. Юродство святости и иногда вызывающие формы иконы выражают одну и ту же евангельскую реальность. Евангельская перспектива обратна по отношению к мирской. И мир, который показывает нам икона, — не тот мир, в котором царят рациональные категории и человеческая мораль, но Божественная благодать. Отсюда иератизм иконы, ее простота, ее величие и спокойствие; отсюда ритм ее линий, радость ее красок. Она отражает и подвиг, и радость победы. Это скорбь, превращенная в радость о Бозе живе; это новый строй в новой твари.

Как мы видим, мир в иконе не походит на свой повседневный облик. Все здесь пронизано божественным светом, и поэтому предметы не освещены с той или иной стороны каким-либо источником света; они не отбрасы-вают теней, ибо теней нет в Царствии Божием, где все пронизано светом. На техническом языке иконописцев светом называется самый фон иконы. Об этом мы будем говорить в дальнейшем.

В нашем изложении мы пытались показать, что так же как символика первохристианского искусства была общим языком всей Церкви, так общим языком ее является и икона, потому что она выражает общеправославное учение, общеправославный аскетический опыт и общеправославное богослужение. Церковный образ всегда выражал Откровение Церкви, неся его в видимых формах церковному народу как ответ на его вопросы, как руководство и наставление, как жизненное задание, преображение и начаток Царствия Божия. Божественное Откровение и его приятие человеком составляют единое действие в двух направлениях: апокалипсис и гноза — путь откровения и путь познания — соответствуют друг другу. Бог нисходит и открывается человеку, человек отвечает, восходя к Богу, сообразуя свою жизнь с полученным Откровением. В образе он получает Откровение и образом же отвечает ему в меру своего ему причастия. Иначе говоря, икона есть видимое свидетельство как схождения Бога к человеку, так и устремления человека к Богу. Если церковное слово и пение освящают нашу душу посредством слуха, то образ освящает ее посредством зрения — первого из чувств, по толкованию св. Отцов. Светильник телу есть око, говорит Сам Господь; аще убо око твое будет просто, все тело твое светло будет (Мф. 6, 22). Богослужение посредством слова и образа освящает наши чувства. Будучи выражением очищенного образа и восстановленного подобия Божия в человеке, икона является созидательным и динамическим элементом богослужения [61]. Поэтому определением своего Седьмого Вселенского Собора Церковь и предписывает «подобно изображению Честного и Животворящего Креста, полагать во святых Божиих церквах, на священных сосудах и одеждах, на стенах и на досках, в домах и на путях честные и святые иконы». Она видит в иконе одно из средств, которые могут и должны помочь в осуществлении поставленного перед нами задания — уподобления нашему Божественному Первообразу, осуществление в жизни того, что было нам открыто и передано Богочеловеком. Святых людей немного, но святость есть задание для всех людей; и иконы поставляются повсюду как образ этой святости, как откровение грядущей святости мира, как план и проект его преображения. Кроме того, поскольку благодать, стяжанная при жизни святыми, неистощимо пребывает в их изображениях [62], они полагаются повсюду, как освящение мира присущей им благодатью. Иконы — как бы вехи на пути к новой твари, и мы все, по словам Апостола Павла, славу Господню взирающе, в тойже образ преобразуемся (2 Кор. 3, 18).

Люди, опытно познавшие освящение, создали соответствующие образы, которые подлинно являются «откровением и показанием скрытого», по выражению преподобного Иоанна Дамаскина, подобно тому как и скиния, сделанная по указанию Моисея, открывала то, что было показано ему на горе. Образы эти не только несут человеку откровение грядущего преображенного мира, но и приобщают его к нему. Можно сказать, что икона пишется с натуры, но при помощи символов, ибо та натура, которую она изображает, не передаваема непосредственно. Это мир, который в полноте своей откроется только во Второе и славное Пришествие Спасителя.

Мы пытались пояснить содержание иконы как выражение догмата, как плод православного духовного опыта в течение христологического периода истории Церкви, того содержания иконы, которое явлено Отцами и Соборами, в особенности же догматом иконопочитания.

Теперь перейдем к краткому изложению того, как развивался и уточнялся художественный язык иконы, выражающий ее содержание, классический ее язык. Мы рассмотрим и ту роль, которую играла икона в течение столетий, последовавших за иконоборчеством, включая и наше время.

Источники--------------------------------------->

http://pravbeseda.ru/library/index.php?page=book&id=755

http://pravbeseda.ru/library/?id=746&page=book




Ариохристианинн
 
Сообщения: 21
Зарегистрирован: 09 авг 2015, 02:16

Re: КОМУ МОЛЯТСЯ В ПРАВОСЛАВНЫХ ХРАМАХ

Сообщение Влад » 14 авг 2015, 23:07

Панихида, отпевание.
В напутствие русскому человеку, отошедшему на тот свет, в последний раз читается весь псалтырь, Если успевают прочитать его дважды – хорошо. Центральной частью панихиды или отпевания является канон, начинающийся словами: "Яко посуху путешествовал Израиль...". В заключительной молитве священник призывает еврейского бога упокоить усопшего "в недрах Авраама".

Молебен.
Стандартный молебен о здравии, например, к богородице, начинается несколькими стихами на ветхозаветные тексты, затем следуют два тропаря в честь богородицы и ветхозаветный псалом 50. После этого следует канон богородице, начинающийся песней о том, как радостно вопил израильтянин при виде умерщвлённых египетских первенцев и утопающее фараоново войско. В канон вставляется чтение евангелия, которому предшествуют стихи на ветхозаветные тексты. Заключает молебен молитва к богородице с просьбой защитить молящихся от всяких бед, напастей, зла.

При внимательном рассмотрении оказывается, что и все мелкие части ежедневных служб и треб, не являющихся вроде бы прямыми текстами из ветхого завета, тем не менее без него не обходятся, а порой и цитируют его дословно. Конечно, в молитвах, возгласах, ектиниях много иудейского и из нового завета. Вот некоторые примеры.

В молитве, произносимой над женщиной в первый день после родов, упоминается еврейский царь Давид.
В молитве в сороковой день, когда младенца приносят в храм воцерквлять, поминается, как и при крещении, еврейский старец Симеон и иудейский пророк Исайя.
В молитве на исповеди поминается иудейский пророк Натан (Нафан), их же царь Давид и просто еврей манасиин.
В молитве перед началом поста - Авраам, Исаак, Иаков, Давид, Манасия, апостол Павел.
В молитве на благословение мяса после поста - Авраам и Авель.
В молитве в новом доме - евангельский еврей Закхей.
В молитве на очищение воды, если туда попала какая-нибудь гадость, - Моисей, Елисей и апостол Петр.
В молитве перед дорогой - Иосиф.
В молитве о больном - апостол Петр и другой еврей Наир.
В молитве от напрасной смерти - иудеи Израиль и Иосиф.
В молитве над человеком, съевшим какую-нибудь гадость, вспоминается "Бог... Хвала Израилева".
В молитве над попорченной мукой - апостол Павел.
В молитве над солью - Елисей и город Иерихон.
Молебен на новолетие (Новый год) начинается псалмом 64: "Тебе подобает, боже, песнь в Сионе, а молитва - в Иерусалиме...".
Последний раз редактировалось Влад 26 фев 2016, 19:23, всего редактировалось 2 раз(а).
Влад
 
Сообщения: 340
Зарегистрирован: 16 июн 2015, 19:48

Re: КОМУ МОЛЯТСЯ В ПРАВОСЛАВНЫХ ХРАМАХ

Сообщение Влад » 04 сен 2015, 23:32

Молитва о войне
В молебне на случай войны поются еврейские тексты "Яко с нами бог, покоряйтесь языки…".
Потом идет Моисей: "Чудотворный Моисеев жезл погрузил фараона с войском в море, а Израиль спас, поэтому мы теперь поем песнь богу".
В тропарях, соответствующих песням канона, то и дело вспоминается "великий еврейский народ", "великие еврейские люди", еврейские отцы, цари, пророки, Моисей, Соломон, Исайя, Давид и прочие.
Сами тропари по сути - перефразировка еврейских псалмов. Завершает молебен о войне молитва, в которой опять вспоминается Моисей.

Церковь ежедневно поет славословия и гимны Яхве, которому все остальные народы безразличны.
Нелишне напомнить эпизод из нового завета, как еврейский бог спасал семью Иисуса, когда Ирод начал убивать младенцев, надеясь убить Иисуса (Мф., 2:16-22). А как же другие дети? Пусть их убивают? И не жалко их этому "общечеловеческому" богу?

Потом дальше на сцену приглашается Моисей: "Чудотворный Моисеев жезл погрузил фараона с войском в море, а Израиль спас, поэтому мы теперь поем песнь богу". В тропарях, соответствующих песням канона, то и дело вспоминается "великий еврейский народ", "великие еврейские люди", еврейские отцы, цари, пророки, Моисей, Соломон, Исайя, Давид и прочие. Сами тропари по сути - перефразировка еврейских псалмов. Завершает молебен о войне молитва, в которой опять вспоминается Моисей.

Итак, на случай войны предлагается на молебне читать отрывок из послания апостола Павла к евреям. В отрывке опять поминаются еврейские пророки, цари, просто евреи, у которых русские просят помощи и победы в войне. И при всем этом молитва призывает подражать израильской вере в израильских богов. А в заключение Павел восклицает "Честь и слава единому богу!". А за что? За молитву русского человека к Аврааму и Израилю помочь в войне против Авраама и Израиля?

Ранее при всех прошлых войнах этот факт принципиального значения не имел. В конце концов русские люди могли ожидать, что в ответ на их мольбу Иегова поможет им одолеть турок, татар, немцев-нацистов, которые уничтожали и "божий народ" тоже. Уж ради своих-то можно и помочь русским!
Но на что может надеяться русский, прося в молитве оградить его от контингента еврейских банкиров, промышленников и тому подобное? А как быть с молитвой Аврааму, Израилю, Моисею? В подобной ситуации русский становится в явно проигрышную позицию по сравнению с евреем, который также молится своим еврейским героям. В многочисленных местах ветхого завета Иегова обещает евреям гойскую землю и власть над их душами.
Последний раз редактировалось Влад 12 янв 2016, 23:41, всего редактировалось 1 раз.
Влад
 
Сообщения: 340
Зарегистрирован: 16 июн 2015, 19:48

Re: КОМУ МОЛЯТСЯ В ПРАВОСЛАВНЫХ ХРАМАХ

Сообщение Ярослава » 12 ноя 2015, 15:42

Не желаете ли исповедаться компьютеру?
Такой сервис теперь есть.
https://ebatyushka.com/исповедаться/
Ярослава
 
Сообщения: 178
Зарегистрирован: 03 дек 2014, 22:14

Re: КОМУ МОЛЯТСЯ В ПРАВОСЛАВНЫХ ХРАМАХ

Сообщение Ярослава » 13 янв 2016, 22:02

http://fishki.net/1810345-zhiteli-sela- ... stene.html
Однако,...
В 2009 году в одном из сел Хотинского района Черновицкой области (Украина) на стене сельского клуба появилось изображение, которые местные православные верующие приняли за лик богоматери.
Первым лик, смутно напоминающий очертания женщины, заметил житель села Антон Еремук. «Мы праздновали свадьбу и вышли с приятелем на перекур. Я даже точное время помню — 21.14. И вдруг я вижу на стене абсолютно четкие образы — что-то среднее между черно-белой и цветной фотографией. Я застыл на месте и не смог выговорить ни слова. Меня словно холодной водой облили. Когда чуть-чуть отошел, спросил у приятеля, видит ли он то же самое, что и я? Затем позвали прохожих», — рассказывал тогда 24-летний Антон.
Возле клуба периодически проводили службы, установили крест и даже принесли коробочку для сбора пожертвований на строительство храма. И все бы ничего, если бы не конфликт местных жителей с председателем сельского совета.
По некоторым данным разногласия возникли из-за того, что в один прекрасный день председатель решил изъять накопленные в коробочке деньги, пополнив таким образом сельский бюджет. Это, естественно, возмутило верующих. Однако председатель, судя по всему, оказался человеком здравомыслящим и смог разрешить возникший конфликт весьма элегантным способом.
Он предложил создать специальную комиссию для расследования чуда со некоторым условием. Если действительно произошло чудо, и подтвердится факт вмешательства неких сверхъестественных сил, тогда он обязательно вернет деньги обратно. Но если же феномен окажется естественным химическим процессом (выходящие ночью из клуба посетители на протяжении долгого времени использовали эту стену для справления малой нужды), образовавшим из-за большого количества соли расплывчатый силуэт, тогда собранные деньги останутся в казне сельсовета.
Была проведена тщательная экспертиза, в результате которой догадка о высоком содержании солей подтвердилась. Оставалось только признать, что чудо оказалось самым обыкновенным химическим процессом, к тому же и не весьма приятным для верующих, учитывая то обстоятельство, что многие из православных буквально целовали предполагаемый лик богородицы…




Источник: http://fishki.net/1810345-zhiteli-sela- ... stene.html © Fishki.net
Ярослава
 
Сообщения: 178
Зарегистрирован: 03 дек 2014, 22:14


Вернуться в Диалог религий

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1